Что-то режиссеру не нравилось: все «стоп» да «стоп»! Все у Егора не так! А при чем здесь он, если этот хлипкий и вареный «братец» сам ничего не может, даже слов не помнит как следует. Егор Александревскому так и сказал. А тот вдруг спросил:
— Слушай, неужели тебе его ничуть не жаль?
Егор удивился. Александревский пожал плечами и объявил перерыв до завтра. А назавтра — все то же, «братец вздрагивал, лопотал что-то невнятное. И в антракте Егор с досады дал ему леща. Легонько так, тот лишь заморгал. Но Александревский, оказавшийся рядом, вдруг сказал незнакомым голосом:
— Вот что, молодой человек, гуляй-ка домой.
— Почему? — изумился (и обиделся, и разозлился) Егор.
— Потому. Ты никогда не сможешь быть братом.
— Но это же…
— Все. Гуляй, — со вздохом повторил режиссер. — Единственное дитя…
Мама хотела пойти на студию, жаловаться на Александревского. Егор заорал, чтобы не смела. Отец сказал:
— А ты что думала? Что он в народные артисты выбьется? Пускай о нормальной профессии думает.
«Таверна» добродушно побалагурила по поводу провалившейся кинокарьеры Кошака, и дело вскоре забылось.
А сейчас вот здесь, на подоконнике, почему-то вспомнилось. Видимо, от нечего делать. Когда сидишь так, не зная куда себя девать, в голову лезет чепуха. Все больше невеселая.
Егор глянул на часы. С начала урока прошло тридцать минут. Значит, еще пятнадцать, а потом перемена, а потом еще целый урок. Потому что физра в расписании сдвоенная. И он пожалел: зачем старался, чтобы поперли с физкультуры?